Размышления Сокурова под остывающий чай
Антониони в моем представлении всегда был человеком преклонных лет - молодым не могу и представить.
Он, как и Бергман, представлял для меня совершенно другую культуру, абсолютно отличную от той, которая была в Советском Союзе. Я видел, с каким откровенным раздражением некоторые советские режиссеры говорили об этих своих коллегах. Конечно, это была зависть. В Союзе даже Феллини многим казался более “советским”, близким, доступным.
Таких лиц вокруг меня не было. Вероятно, он были в Советском Союзе - в секретных физических, математических, военных институтах. В советском кино я таких лиц не видел. Бергман и Антонион был для меня символами развития европейской цивилизации в киноискусстве.
Полагаю, что Бергман перестал систематически работать в кино, потому что в этом уже не было никакой необходимости - прежде всего для Души. Он переключился на театр почти полностью, но главное - на литературу.
Антониони начал болеть, но его торможение, возможно, и в том, что появились признаки естественного творческого истощения. Так, поднявшись на Олимп, он посидел-посидел побежал вниз…Но там уже все менялось. Жизнь перестала быть наполненной гуманитарными парадоксами, объяснимыми хотя бы каким-то благородным образом. Когда эта жизнь оказалась лишенной проблесков возвышенного содержания, а идеальные устремления в обществе начали сходить на нет, естественно, ему не о чем было снимать. Антониони как будто уперся в границы современного мира и современного человека, в их ограниченность…Он почувствовал, что за всем этим - могущественная госпожа Пустота.
Он никогда не отрывался от своего времени, не уходил в историю, в большую литературу, был, кажется, далек от экранизаций. Антониони слишком привязал себя к современности - в этом тяжелый риск. риск потеряться в ее лабиринтах.
Бергман внутренне находился на грани девятнадцатого и двадцатого веков. Ему легче. Некая компенсация за шведскость. Он как крепость: американцы не могли представить и не могли вынести того, что такой одухотворенный человек вообще способен публично существовать в столь однообразной уже тогда, весьма циничной и политизированной профессиональной киношной среде.
Как правило, кинорежиссеры не выдерживают гуманитарного напряжения, им трудно до конца быть верными себе, быть последовательными, трудно соблюдать внутреннюю стойкость, трудно совершенствовать свое образование.
Бергман касался религиозных тем очень прямо, активно, наверное даже агрессивно…Может быть, даже не желая того, он ставил себя рядом с Создателем. Бергман брал на себя большую ответственность, чем обычно берут в искусстве - он формулировал Смыслы. Его трудно с кем-либо сопоставлять. Может быть, в его творчестве как-то проявляется манновская традиция…
Как режиссер, как читатель я все годы с огромным интересом внимал этим Мастерам, но Господь спас меня от угрозы впасть под обольстительное влияние этих талантов.
Почему? Мне никогда не была интересна такая степень обостренности, ожесточенности конфликтов между близким людьми, какая прсутствует, например, у Бергмана.
У Антониони я восхищался красотой кадра, находил в его фильмах неизбежно развивающуюся эстетику. Но все это я уже видел у Довженко - режиссера фундаментального и фантасмагорического. Иногда мне кажется, что стиль Антонион и поэтика Тарковского есть производное от творчества Довженко. И в этой преемственности - прелесть эволюции кинематографического организма, самой “визуальной лингвистики”.
У Бергмана женщины - скалы, о которые разбиваются самые защищенные корабли. Их язык - это океанские течения, которые все время меняют свои направлен, температуру, силу течения. И глубину. Поэтому женщины у Бергмана неизъяснимо трагичны, смертны, мучаются всеми известными муками. Его мужчины - это лишь зеркала, в которых отражается уникальная драматическая рефлексия женщин. Как и в природе…
У Бергмана совершенно мужской подход к женской психологии и женскому характеру. Это очень удобно женщинам, да мужчинам. Женщины рады, что механизм их психики мужчины по-прежнему не понимают и можно по-прежнему управлять этими посредственностями. А мужчины “не понимают”, потому что им в конечном счете все равно, какая, она, женщина, - была бы просто фзческой реальностью, способной удовлетворить хотя бы минимум физических потребностей мужчины.
И Антониони интересует женщина, отраженная в зеркале, которой в конце-концов кто-то по праву должен овладеть. У Антониони женщина - сама по себе. Но без мужчины она перестает быть реальностью. А может быть, Маэстро не совсем уверен, что у человека женского пока вообще что-то есть внутри - но есть неотразимая красота телесного, то есть внешнего…
Когда Бергман и Антониони набрали дыхания и взошли на Олимп, интерес общества к выдающимся мастерам пропал. Востребованность в искусстве была отменена. Это результат тотальной индустриализации культуры, допуск подросткового американского фабричного визуального товара в самую душу киноискусства. Сегодня формирование образа проходит в условиях дегуманизации культуры. так же, как Рембрандт или Эль Греко никак не видоизменили живопись, не обеспечили ей прогресса, так и Бергман, Антониони остались просто одинокими, но великими…и все.
